Уголовные преступления

Наиболее распространены в армии три вида преступлений: самовольное оставление части (СОЧ), неуставные взаимоотношения и превышение должностных полномочий. Остальные преступления (подавляющее их большинство) являются их производными.

 

Вопреки расхожему мнению, самовольное оставление части – явление в армии очень распространённое. Так было ещё в Российской империи, потом, в СССР, оно стало редким исключением и возродилось с новой силой в современной России. Вопреки другому расхожему мнению, бегут из армии не только и не столько от тягот службы или издевательств, а просто потому, что на гражданке лучше.

 

Естественно, далеко не каждый побежит просто так. Люди в большинстве своём умеют оценивать последствия своих действий, а с этой точки зрения побег целесообразен только при действительно невыносимой жизни с постоянными унижениями и издевательствами. Во всех других ситуациях негативные последствия абсолютно доминируют над позитивными: человек, конечно, на некоторый срок вырывается из армейской грязи, но на свободе он пребывает недолго; по крайней мере, находится в розыске и вынужден постоянно скрываться. Это оказывает сильное психологическое давление: любая случайность может привести к поимке. Такой человек полностью вырывается из правового поля, а значит, теряет официальные способы социальной защиты, оказывается бесправной тварью, могущей защититься только примитивными методами – физической силой и деньгами.

 

Поэтому всю жизнь скрываться глупо. Скрываясь, оказываешься человеком второго сорта без прав и защиты в своей собственной стране, не получая при этом никаких материальных преимуществ, только временную свободу (в отличие от криминального мира, имеющего за постоянную жизнь на краю огромные средства и высокий уровень жизни, пусть и недолго). На подобный шаг может решиться только человек недалёкий и дурной, либо совершенно забитый «боевыми товарищами».

 

Для части СОЧ – самое серьёзное преступление. Не потому, что за него много дают, а потому, что его тяжелее всего скрыть: человек был, и вот его вдруг не стало. Можно, конечно, уничтожить все документальные следы пребывания его в части, но вот следы в вышестоящих кадрово-распределительных структурах уничтожить гораздо сложнее. А куда девать родственников и друзей на гражданке? Они, не получая вестей от любимого чада, начнут искать, копать; возможно, привлекут прокуратуру. Сбежавший, кроме того, может ещё и заявиться домой, – тогда возникнут вовсе неразрешимые казусы. В случае того же избиения всё проще: синяки заживают, и внешних следов почти не остаётся. На худой конец, можно договориться с медиками и вылечить пострадавшего в настоящей больнице, не докладывая о травмах в верха.

 

Коллектив относится к СОЧ крайне негативно. Сослуживцы считают убежавшего слабаком, хотя в гораздо большей мере их отношение рефлекторно и представляет собой инстинктивную реакцию коллектива на попытку вырваться из него. Очевидно, что такая реакция не может быть положительной. Если соченца (совершившего СОЧ солдата) возвращают в часть, он здесь подвергается всяческим унижениям. Когда соченец возвращается дослуживать в часть после дисбата, он, даже будучи по сроку службы дедушкой, никогда не сможет избавиться от косых взглядов, упрекающих его в содеянном; и хорошо, если только от косых взглядов, а то и от унижений со стороны других дедушек или сержантов.

 

Неуставные взаимоотношения – это жестокое давление одних солдат на других, когда первые стремятся всячески эксплуатировать вторых и обеспечивают повиновение силой. Конечно, это понятие можно определить чисто юридически, т.е. в интересах правовой сферы: «нарушение уставных правил взаимоотношений между военнослужащими при отсутствии между ними отношений подчиненности, связанное с унижением чести и достоинства или издевательством над потерпевшим либо сопряженное с насилием». При конкретизации данного понятия, в него необходимо добавить такой признак, как особая общественная опасность. Обычно таковая имеет место применительно именно к взаимоотношениям тогда, когда в ходе них причиняются травмы, происходят избиения или изрыгаются угрозы с ожесточённым давлением на психику.

 

По содержанию неуставные взаимоотношения и превышение должностных полномочий идентичны, за исключением одного признака – субъекта. Во втором случае субъект преступления имеет более высокое звание или должность, нежели пострадавший. Причём речь идёт только об официальном социальном статусе, и вопрос дедовщины целиком и полностью остаётся в разряде неуставных взаимоотношений.

 

Бывают в армии и убийства. Чаще всего они происходят по мотивам неуставных взаимоотношений или превышения должностных полномочий. Кто кого чаще убивает – старослужащие или старослужащих, – сказать сложно. Старослужащие всё-таки люди, и им свойственно опасаться ответственности, поэтому до убийств доходит крайне редко, – разве что они вероятны во время мощных пьянок. А вот доведённые до отчаяния молодые могут и сорваться, что, впрочем, тоже происходит не часто: всё-таки в крови русских заложено терпеть, даже когда кажется, что терпеть уже невозможно. Накладывает свой отпечаток и такая национальная черта, как холуйство перед вышестоящим по социальному статусу (а старослужащий воспринимается именно так).

 

Интересен и такой факт: если взять множество убийств молодыми старослужащих или сержантов, то подавляющее большинство их происходит по коллективному сговору молодых; индивидуальное убийство молодым старослужащего из мести суть исключение из правила. Здесь мы опять сталкиваемся с национальной особенностью русских – коллективизмом. В одиночку молодой предпочтёт терпеть до последнего, нежели сам совершит акт возмездия, а когда сил терпеть уже не останется, максимум, на что он решится, – это на самоубийство. Воистину традиция дуэли и индивидуального террористического акта умерла вместе с Российской империей. Современные русские в большинстве своём оказались психологически не способны на подобное. Между тем нет ничего абсурднее самоубийства: оно не накажет тех, кто довёл бойца до самоубийства. На мой взгляд, гораздо функциональней сначала убить виновников, а уж затем пустить пулю себе в лоб. Если бы русские чаще решались на подобное, дедовщина никогда бы не достигла в российской армии такого размаха.

 

Чаще всего самоубийство происходит на посту, когда у солдата в руках боевое оружие. Такое самоубийство именуется в армии самострелом. Солдат может также повеситься, вскрыть себе вены, но самострелы наиболее распространены. Думаю, в виду быстроты, простоты и безболезненности такого рода самоубийства.

 

Драки, жестокости, естественно, не предусмотрены уставами. За них достаётся и непосредственным виновникам, и офицерам, и даже командованию. Однако они всё равно происходят, так как являются органической частью жизни коллектива и практически не искоренимы.

 

Примечательно, что начальство оценивает батальон или иное отдельное (живущее обособленно в форме войсковой части) подразделение по официальным отчётам, в которых фиксируются строго определённые показатели. Если показатель превышает некоторый числовой порог, либо по сравнению с предыдущими показателями за такой же период выше (или ниже), то налицо (официально) падение дисциплины и боевой готовности. Означенные пороги и показатели априори заложены нереализуемыми в реальности: отчасти потому, что они ещё советские, т.е. были реальными раньше, отчасти же введены нереальными изначально. Поэтому командованию части приходится всячески изощряться, чтобы скрыть истинное положение вещей.

 

Как я уже говорил ранее, скрывать СОЧ довольно сложно и рискованно. Сейчас его скрывают только в исключительных случаях, но было время в 90-х, когда скрывали и его. Это становилось возможным благодаря царившему в то время бардаку. Просто брали документы солдат и сжигали, вычёркивая бойцов из документов части. Теперь подобная практика затруднена прокуратурой и общим усилением контроля, в том числе по линии командования.

 

Зато сейчас вовсю скрывают травмы, причём, любые – от синяков до переломов и сотрясений мозга. Делается это через медиков, в санчасти, в медбатах или даже в госпиталях. С медиками договариваются, платят им, и те лечат, не фиксируя факта травмы. Причём бойца лечат только в действительно тяжёлых случаях, иначе медиков вообще не привлекают, а пострадавших просто прячут сначала сержанты, а затем уже офицеры, предварительно сделав втык сержантам. Если узнаёт командование части, втык получают уже офицеры, возможно, ещё раз сержанты. Сами же управленцы могут как скрыть, так и вскрыть факт травмы, – всё зависит от отношений внутри командования и от того, насколько принципиален командир части. Даже при слабом влиянии и уважении командир имеет организационные возможности прижать к ногтю всех подчинённых. А вот если уже сам командир части решит скрыть травму, то даже при заявлении бойца слово командира предпочтут слову простого солдата. Если в дело не вмешается прокуратура. Тогда уже попадёт всем в части и от прокуратуры, и по линии командования.

 

Так что по отчётности о реальной ситуации в части и в регионе сказать невозможно. Официальные данные сильно занижены. Думаю также, что данные прокуратуры будут здорово превышать данные, имеющиеся в высших эшелонах командования, причём, чем выше, тем эти данные воздушней. Управление частей идёт по самому простому варианту: то, что не удалось скрыть от прокуратуры, скрывается от вышестоящего командования.

 

Ситуацию состояния травматизма, СОЧ и неуставных отношений следует оценивать не по официальным данным, а по выводам и допущениям теоретической социологии, которая исходит из реальной социальной структуры отношений в армии. Из них можно вывести коэффициент системности, при умножении на который официальной цифры получается близкий к реальности результат. По моим наблюдениям, коэффициент системности для неуставных взаимоотношений равен 15, для превышения должностных полномочий (особенно сержантским составом) – 25 и для СОЧ – 1,2.